lot1959 (lot1959) wrote,
lot1959
lot1959

Categories:

Послесловие про «русский флаг». Часть 3.

Начало здесь:
https://lot1959.livejournal.com/165895.html
https://lot1959.livejournal.com/166220.html
https://lot1959.livejournal.com/167221.html

Из записок офицера, служившего на фрегате «Аврора»
Продолжение


Рассвет 15 Мая представил нам картину, исполненную интереса: слева крутой и обрывистый берег материка и горы, покрытые снегом, справа Сахалин со своими песчаными низменностями, впереди по извалинам фарватера транспорты, идущие с возможною для них скоростию (**): они несут бом-брамсели и все лисели; за ними следует корвет и наконец фрегат, с фоком и гротом на гитовых, по временам с отданными марса-фалами или приводя к ветру, для уменьшения хода, и таким образом как бы прикрывая собою своих передовых. [**Транспорт «Байкал» при лавировке из Де-Кастри отстал от других.] Фрегат и корвет совершенно готовы к бою, орудия заряжены ядрами, команда по местам; с минуты на минуту ожидают появления неприятельских пароходов; трубы офицеров, столпившихся у гака-борта, обращены на юг; на всех марсах и салингах часовые смотрят туда же, но из-за стены густого тумана, стоящего над Клостер-Кампом (***), ничего не видно. [***Так назван Лаперузом мыс, ограничивающий бухту де-Кастри с юга. На некоторых из наших карт и в официальной Амурской переписке мыс этот иногда назывался мысом Сеславина, переименованный так генерал-губернатором Восточной Сибири, приказом по войскам, на устье Амура сосредоточенным.] Мы идем далее, а неприятеля все еще нет! Уже пройден первый бар, а он все не показывается. Туман начал садиться книзу; но позади нас к югу на горизонте не видно ни одного судна, ни одной чернеющей точки. Что же это значит? подумают читатели; куда девалась неприятельская эскадра? что же были за следы, виденные Овсянкиным и свидетельствующие о близости Англичан? Эти же самые вопросы задавали и мы друг другу, но отвечать на них не только тогда, но даже и теперь довольно трудно. Судя по официальным донесениям, вот что было сделано неприятелем. Не решившись произвести атаку, Элиот 10 мая вечером отошел от Клостер-Кампа к S-ду, настолько чтобы с берега не было его видно и потом, отрядив от своей эскадры бриг, он отправил его с донесением к главнокомандующему, адмиралу Стирлингу, находившемуся в то время с фрегатом «Винчестер» и некоторыми из мелких судов китайской эскадры, в Хакодате. В донесении своем Элиот уведомлял о неприятеле, испрашивал подкреплений и инструкций.
Распорядившись таким странными образом, командор, с оставшимися у него фрегатом и корветом, начал крейсеровать южнее Клостер-Кампа; о проходе из Де-Кастри на север, повторяю опять, он ничего не знал и только это единственно может его еще сколько-нибудь оправдывать (*) [* О том, что командор ничего не знал о проходе из де-Кастри на север, нас заверяли многие из английских офицеров, участвовавшихь в экспедиции Элиота, и даже те, которые служили на одном с ним судне. Так как при встрече с ними в Гонконге, в рассказах о кастринской экспедиции, Англичане вовсе не скрывали нераспорядительность своих начальников и говорили с большою откровенностью, то и нет причин сомневаться в достоверности сообщенных ими сведений.] Все же остальные причины, приведенные в донесениях адмиралтейству, как-то: превосходство наших сил, береговые замаскированные батареи, неприступность позиций, – все это просто басни, основанные на желании оправдаться перед общественным мнением. Некоторые из английских офицеров при встрече с нами в Сингапуре и Гонконге говорили, желая защитить командора, что принятая им метода блокады была чисто Нельсоновская, так как знаменитый адмирал тоже всегда давал неприятелю возможность выйти в море и потом уже на свободе налетал на него, как коршун на добычу. Не опровергая собственно последнего факта, можно только сказать одно: если Элиот блокировал нас как Нельсон, то вообще командовал эскадрой не по-нельсоновски, потому что человек, водивший в сражение два корабля на четыре, конечно не стал бы поджидать подкрепления, имея случай напасть с тремя на два, и наверно отыскав эскадру, наделавшую столь много хлопот его соотечественникам, тотчас же атаковал бы ее, не испрашивая дозволения у главнокомандующего за несколько сот миль и не оставаясь шесть дней в каком-то летаргическом бездействии. Вообще здесь к слову можно сказать, что последняя война, богатая уроками в Черном море и в Балтике, в особенности поучительна в отношении будущих военных действий по всему случившемуся на Восточном океане. Война эта показала вещи в настоящем свете: – ярко и резко выставила на вид, чего можно ждать и на что надеяться в случае, если бы нашему флоту, или правильнее нашим крейсерам, пришлось встретиться с английскими морскими силами у берегов Татарского пролива, Кореи, Китая и Индии. Препятствия, казавшиеся прежде неодолимыми, теперь, благодаря примерам, бывшим перед глазами, далеко не так страшны, и обаяние несокрушимой энергии, всемогущества и предприимчивости, следовавшее некогда за британским флотом, в наши дни во многом порассеялось! Говоря это, я никогда не посмел бы взять на себя уменьшения авторитета Англии как первоклассного морского государства. Авторитет этот так громаден, что по-настоящему вовсе не следовало бы и касаться его: – английские эскадры покрывают моря, английский флаг развевается на всех концах земного шара, сотни великолепных судов – совершенства своего рода, – переполняют порта и гавани Британских островов, тысячи офицеров образуют неисчерпаемые кадры; все это так, но ведь все это составляет лишь материальную силу, а оспаривать ее никогда никто и не думал. Такова ли сила моральная – вот вопрос, и что бы про нее ни говорили, но кажется, не будучи вовсе пристрастным, можно смело утверждать, что моральная сила британского флота уже не та, и что как ни велик, ни громаден колосс, но и в нем есть своя Ахиллесова пятка. Война за американскую независимость, ряд войн консульства и Империи, трудные и многолюдные крейсерства с огромными флотами у неприятельских берегов, лишения и опасности всякого рода образовали в английском флоте целые поколения капитанов и офицеров, прибавили в морской истории страны много блестящих томов и выдвинули вперед такие личности, каковы Джервис, Нельсон, Колингвуд. Французские и испанские флоты, в тогдашнем жалком устройстве, были раздавлены, уничтожены и еще нужно удивляться длинному периоду времени, в который они отстаивали свое существование и нельзя не остановиться с почтением пред последними или, так сказать, предсмертными усилиями французских и испанских моряков. Покончив с Францией и Испанией, Англия уже не имела пред собою никого равного, превосходство ее на море было явное, уважение к ее флагу беспримерно и неслыханно; потом мир продолжался несколько десятков лет; адмиралы, закаленные в 20 сражениях, офицеры, сформированные в суровой и боевой школе, все или устарели, или вымерли, наконец начали распространяться идеи о паре, появились винтовые корабли и фрегаты, винтов, канонирские лодки и броненосные суда, стала вырабатываться новая тактика, морское искусство и артиллерия сделала огромный шаг к совершенству и хотя, конечно, Англичане по-прежнему идут в главе полезных открытий, хотя славные предания прошлого еще живут в их флоте, но время уже не то, люди не те, дух не тот и главное – не те уже противники! Вместо кораблей, снаряжаемых Первой Империей и Республикой на скорую руку, целые годы стоявших на якоре, набитых всяким сбродом и под управлением капитанов, назначенных как попало и чуть ли не из армии, вместо ничтожных пародий на военную морскую силу, Англичанам предстоит иметь дело с французским флотом, стоящим в настоящее время на высокой степени совершенства и, быть может, еще с флотом других держав, хотя со средствами далеко не столь значительными, но неутомимо и зорко следящими за улучшениями и нововведениями морского искусства. Обстоятельства вследствие этого изменяются во многом, тем более еще, что вместо Джервиса, с его славными последователями, теперь появились Непиры, Дундасы, Прайсы, Стирлинги, Элиоты (*), люди сами по себе и как их описывают – весьма достойные, но не имеющие ни нравственного влияния, ни авторитета, и главное – ни того дивного обаяния славы, блестящих подвигов, удач и успехов, которым постоянно пользовались их знаменитые предшественники. [** Выводя здесь рядом эти имена, я вовсе не хочу сказать, что они равны между собою, по их заслугам отечеству; Непир, конечно, не Элиот, и Прайс не Стирлинг; я поставил, их рядом потому только, что все они принадлежат нашей эпохе и более или менее известны как главные деятели последней войны.] Изменение духа и уменьшение предприимчивости в английском флоте сами по себе весьма значительные и замечательные уже из его действий на морях Балтийском и Черном, в особенной наготе выказываются распоряжениями и поступками английских адмиралов и отрядных начальников в Петропавловскую экспедицию и потом вообще во всем том, что делалось на Восточном Океане с апреля 1854 по май месяц 1856 года. Кроме уже раз сказанного мною об экспедиции Англичан в Камчатку и о движении их эскадры к Татарскому проливу, считаю нелишним поместить здесь некоторые извлечения из записок мичмана С. Михайлова, служившего на фрегате «Диана» и после крушения последнего захваченного в плен на бременском купеческом бриге «Greta». Г-на Михайлова часто переводили с судна на судно и он перебывал почти на всех судах английской китайской эскадры по возвращении ее из де-Кастри. Не буду распространяться о подробностях плена «дианских» офицеров и здесь из вышеупомянутых записок помещу только то, что дает хотя некоторое понятие о судах и начальниках, имевших дело с нашими судами. Рассказ об экспедиции в де-Кастри г. Михайлову удалось слышать лично от командира винтового корвета «Hornet», на котором Элиот делал свою рекогносцировку. Во время последней случилось довольно интересное происшествие, а именно: посреди входа в Кастринский залив находится банка Восток (*); глубина на ней всего 2 фута (во время отлива). [* Название «Восток» банка получила в честь шкуны «Восток», открывшей ее; шкуной командовал в то время капитан-лейтенант Римский-Корсаков.] Для наших судов, идущих с моря, банка была обозначена голиком, который без особенного предуведомления легко мог быть незамеченным; голик во время прихода Англичан не успели снять, и он послужил для них большим счастием. Командор, обыкновенно чрезвычайно осторожный, столь нетерпеливо желал узнать что-нибудь достоверное о наших судах, что противно принятым правилам и полагаясь на карту, составленную еще Лаперузом, шел в залив полным ходом (ход «Hornet»’а под парами доходил до 8 ½ узлов). Когда до банки оставалось не более кабельтова, с бака закричали, что видят голик, руль был положен тотчас же на борт, и хотя корвет бросился немедленно в сторону, но скулой он все-таки коснулся мели и опоздай минуту – врезался бы на нее со скоростью 8 узлов. Последствия экспедиции вышли бы иные, и по всей вероятности недешево обошлось бы командору его нетерпение. Отворотив от банки, «Hornet» пошел самым малым ходом и, на основании того же рассказа, при подходе к острову Обсерватории, командору показалось, что остров усыпан батареями, проход от него к «Авроре» завален и чрез завал этот будто бы бил бурун. Командир корвета говорил г. Михайлову, что несмотря на самый настойчивые возражения как его, так и командира брига, Элиот был вполне убежден, что силы его слабее наших, и убеждение это он в особенности основывал на полной готовности принять бой – готовности, замеченной им во время рекогносцировки. Увидев, что «Аврора», «Оливуца» и «Двина» подняли флаги на брам-стеньгах, командор сошел с мостика вниз грустный и задумчивый. Проходя мимо офицеров, он сказал: «Если бы они думали спустить флаги, то не стали бы подымать их на всех клотиках; нет, видно, они сильнее и с них нам нечего взять; подождем главнокомандующего!» Потом Элиот был постоянно мрачен, говорил мало и уже более не поверял никому своих намерений и убеждений. Английские офицеры не скрывали негодования, возбужденного поведением командора, а также осыпали насмешками нерешимость и бесконечные отменения приказаний адмирала Стирлинга. В особенности они были недовольны удачным проходом шхуны «Хеда», когда узнали, что на ней был адмирал граф Путятин. Потом «дианцам» еще рассказывали, что никакими словами невозможно описать всеобщего бешенства на китайской эскадре, когда, собравшись с силами и приготовясь к сражению, неприятельские суда вошли в залив в боевом порядке и увидели, что там никого не было. Адмирал Стирлинг выходил из себя и решительно недоумевал, куда делась эскадра; об уходе ее на север он не хотел верить и пришел наконец к заключению, что ночью пройдя мимо его крейсеров, наши суда бросились к югу. Узнав о задержании офицеров на «Greta», адмирал чрезвычайно обрадовался, полагая что тут-то и добудут все подробности об «Авроре» и «Оливуце»; для этого он решился на забавную (чтобы не сказать более) хитрость и исполнение ее, не желая принять на себя, поручил Элиоту.
Как только вся английская эскадра собралась в Нагасаки, командор потребовал к себе дианских офицеров и объявил им, что адмирал главнокомандующий очень сожалеет, что не может принять их сам и что он просит его передать им следующее: Так как офицеры и команда фрегата «Диана», захваченные на «Greta», взяты без оружия и спасаясь после кораблекрушения, то адмирал не считает их за военнопленных и готов перевезти в русский порт, Аян. «К сожалению, – прибавил командор, – порт этот замерз». (Дело было осенью). Офицеры заметили, что Де-Кастри тоже русский порт и что туда их успеют высадить еще до льда; командор не согласился, уверяя, что Де-Кастри адмирал признает не иначе как нейтральным!.. «Так почему же, – перебили его наши, – вы, командор, упираясь теперь на нейтралитет Де-Кастри, первый открыли в нем огонь по камчатской эскадре?» Командор сконфузился, не дал прямого ответа и, круто переменив разговор, стал предлагать, от имени Стирлинга, доставить пленных на «Аврору». «Каким же образом вы доставите нас, –спросили его офицеры, – не на нейтральном ли судне?» – «Нет, мы пойдем с эскадрой», – отвечал Элиот. – «Хорошо же, – продолжали «дианцы», уже с трудом удерживаясь от улыбки, – подойдя под парламентерным флагом на вид «Авроры» и высадив нас, вы, конечно, немедленно уйдете назад!» – «Как уйдем, уйти прямо мы не можем! – вскричал Элиот. – Мы возьмем ‘Аврору!’» (*) [* Выписываю слово в слово из записок г. Михайлова и считаю нужным предуведомить об этом, потому что подобный факт действительно невероятен и требует серьезных подтверждений.] Потом, заметив, что сказал несообразность, достойный дипломат растерялся, раскланялся на скорую руку и, сев в шлюпку, немедленно поехал к главнокомандующему за новыми приказаниями. Возвратясь назад, он потребовал наших лейтенантов и объявил, что так как они не соглашаются быть высаженными на «Аврору», то адмирал просил его передать свое последнее слово, а именно, что он не может отправить их ни в какое другое место, кроме порта Николаевска на устье Амура. Нелепое предложение было встречено по заслугам. Офицеры сказали наотрез что «предпочитают лучше остаться в плену, чем показать путь к Амуру, что они положительно сами не знают, в каком именно месте «Аврора», но что если бы и знали, то неприятельские начальники могут быть вполне убежденными, что никто из пленных не был настолько неблагороден и прост, чтобы выдать своих соотечественников!» Неудачные переговоры тут же кончились, и командор немедленно провозгласил, что все взятые на «Greta» – военнопленные. Не имея причин сомневаться в достоверности сведений сообщенных г. Михайловым, перебирая в памяти все сказанное о распоряжениях английских начальников в статье г. Гайли; наконец вспомнив, что сам видел, невольно приходится убедиться, что в действиях Англичан не было систематического плана, что не было в них ни малейшей энергии, не проявлялось даже и тени предприимчивости и если тут же припомнить Балтийский и Черноморский походы 1854 и 1855 годов, если сообразить, что мог сделать могущественный и великолепный флот, не имевший до сих пор ничего подобного, и сравнить с тем, что им было сделано, то право, при всем уважении к авторитету великого прошлого, нельзя не прийти к убеждению, что в будущем готовится много нового и что в отношении к нам Восточный океан представляет широкое поле надежд, предположений и большое раздолье для крейсерства.
Описав снятие Петропавловского порта и переход Камчатской эскадры с возможною подробностью, я, как свидетель передаваемых мною событий, считаю долгом выставить на вид бездоказательность и ошибки, вкравшиеся в рассказы лиц, знавших понаслышке и вследствие того, быть может и без намерения, совершенно исказивших истину. Таким-то образом в журнале «Русское слово» за 1859 год, появился целый ряд статей под заглавием: «Присоединение Амура к России», г. Романова. В статьях этих, во всем, что касается до действий камчатской эскадры, много пристрастия, и как ни неприятна полемика, но есть случаи, в которых выставить дело в его настоящем виде становится непременной обязанностью каждого принимавшего в нем участие, тем более что такие журналы, как «Русское слово», уважаются в литературе, имеют тысячи подписчиков, десятки тысяч читателей, а следовательно, руководят общественным мнением. Не упоминая о многих, более или менее важных недоразумениях в повествовании г. Романова, я здесь разберу собственно те места в нем, которые более всего бросаются в глаза очевидно несправедливым взглядом на вещи, так например: вот каким образом в статье «Присоединение Амура к России» рассказано появление Элиота в Де-Кастри и уход наш из этого залива.
«Во время стоянки камчатской эскадры в Де-Кастри, – говорит г. Романов, – она была открыта неприятельским пароходом и фрегатом, показавшимися у входа в залив. 9-го Мая пароход сделал несколько выстрелов по судам эскадры и, производя рекогносцировку залива, вышел вместе с фрегатом в море и отправился к югу. Контр адмирал Невельской, прибыв между тем 12-го Мая в залив Де-Кастри, предложил собрать из офицеров эскадры военный совет, который решил ожидать здесь неприятеля и в случае надобности зажечь и взорвать суда. Г. Невельской предложил свое мнение, чтобы эскадра, несмотря на не разошедшиеся еще на севере от залива Де-Кастри льды, шла к мысу Лазарева, где под прикрытием батареи г. Бутакова, могла бы разгрузиться и войти в устье Амура. Это мнение было принято, и вследствие того, 13-го Мая, все суда, поставив паруса, нисколько не теряя времени, направились к лиману Амура и, не встретив льдов, 17 и 18-го Мая пришли к мысу Лазареву. Здесь большие суда разгрузились и, пройдя пустыми чрез бар, благополучно были введены в устье Амура».
Далее описывается, как пробирались из Де-Кастри в Кызи пришедшие на транспортах, семейства и следует изложение причин, почему г. Невельской счел за лучшее удалить из Де-Кастри всех гиляков. Причины эти преимущественно заключались в том, чтобы неприятель не успел разузнать чрез дикарей о движении нашей эскадры на север, где у мыса Лазарева он мог застать ее разруженною и разгруженною и овладеть как легкою добычею почти без боя (*) (выписываю слово в слово). [* Батарея, под прикрытие которой, как уверяет г. Романов, посылал нас г. Невельской, видно забыта автором статьи. Сперва он говорит, что мы должны были идти к мысу Лазарева, где благодаря вышепомянутой батарее могли спокойно разгрузиться и войти в Амур, потом раccказывает, что г. Невельской заботился, чтобы неприятель не отыскал камчатской эскадры у того же самого Лазарева мыса, где мог овладеть ею как легкою добычею без боя. Противоречия очевидные!]
Прочтя все это, не знаешь чему более удивляться: небрежности рассказа, или перетолкованию фактов. Описывая происшествие, важное по последствиям, можно бы позаботиться узнать число неприятельских судов и день, которым эскадра оставила Де-Кастри. Одним более или менее – расчет, когда всего на все трое, и числа, всегда интересные в серьезном рассказе, в особенности знаменательны, если они разъясняют события. Таким-то образом 9 мая Англичане имели не два, а три судна; камчатская эскадра вышла из залива не 13-го, а в ночь с 14 на 15-е, и все суда наши собрались у Лазарева мыса не 18-го мая, а всего лишь 23-го (**). [** Все числа беру из шханечного журнала.] Мало этого, просмотрев повнимательнее описание г. Романова, читатель (не моряк) будет иметь полное право подумать, что спасением в Де-Кастри эскадра обязана энергии и настойчивости г. Невельского, так как он предложил собрать военный совет, он высказал мнение, чтобы, несмотря на неразошедшие льды, суда или к мысу Лазарева и наконец вследствие только его убеждений не было потеряно время и мы благополучно вошли в Амур (слова г. Романова). О благополучии этом придется еще говорить при случае, теперь же попытаюсь доказать, опираясь на факты, что честь ухода из Кастринской западни никогда не принадлежала г. Невельскому, так как по сведениям, доставленным последним и основываемым на трехлетних наблюдениях, лед в лимане обыкновенно проходил между 20-го мая и 1-го июня, а следовательно невозможно было тронуться с места ранее этого времени. Что касается до предложения, чтобы эскадра, несмотря на неразошедшиеся на севере от Де-Кастри льды, шла в лиман, то можно положительно сказать, что подобного предложения г. Невельской мало того что не делал, но как морской офицер, поплававший и послуживший, никогда и не мог сделать. При огромном течении и узких и извилистых фарватерах идти с пятью судами во льды значило бы наверно быть прижатыми к банкам и раздавленными, и нельзя не удивляться, как подобная идея могла войти в голову, даже и человеку вовсе не понимающему морского искусства. Вполне признавая за г. Невельским заслуги его по амурскому делу и отдавая полную справедливость трудам и лишениям, им перенесенным, мне кажется, что видев своими глазами то, что рассказываю, я вправе опровергать мнения, очевидно основанные лишь на одних слухах. Так как описание, каким образом мы ушли из Де-Кастри, для чего, как и кем был послан мичман Овсянкин, может быть, еще не вполне рассеет сомнения, возбужденные г. Романовым, то для большого убеждения привожу здесь документ, сообщенный капитаном 2-го ранга Назимовым, а именно: копию с мнения г. Назимова, поданного в военный совет, состоявшийся 13-го Мая 1855 года на флагманском корвете «Оливуца». Копия прислана за подписью г. Назимова и потому помещаю ее без малейшего изменения (*) [* Присылая для напечатания в общем рассказе о событиях в Де-Кастри копию с документа такой важности, г. Назимов отвечает за него своею подписью, и я считаю себя не в праве сомневаться в справедливости всего описываемого г. Назимовым, так как ему должно было быть известно все бывшее в совете гораздо лучше чем мне, не служившему даже на том судне, где военный совет был собран.]; вот ее содержание:
«Сегодня четвертый день как неприятельская эскадра ушла из виду от залива Кастри; нельзя допустить мысль, чтобы она вовсе оставила блокаду здешнего порта; по всей же вероятности эскадра эта пошла за подкреплениями, а следовательно мы должны ожидать нападения неприятеля в силах гораздо превосходнейших.
11-го числа этого месяца послан с вверенного мне корвета мичман Овсянкин на вельботе по фарватеру к мысу Лазарева – привести известие: возможно ли приблизиться судам нашей эскадры к месту назначения, т. е. к мысу Лазарева.
Если посланный офицер привезет известие, что идти к мысу Лазарева возможно, а неприятельских судов не будет видно, то, по мнению моему, эскадра немедленно должна вступить под паруса для следования к лиману.
Если же офицер этот донесет, что льды препятствуют исполнению нашей цели, что с большой вероятностью ожидать должно, потому что контр-адмирал Невельской сегодня еще подтвердил предположение это, основанное на несколько-годовых наблюдениях над вскрытием лимана от льда, в таком случае полагаю: так как защита против гораздо превосходнейших сил, стоя на якоре в здешнем порте, хотя и возможна, но обещает мало успеха (по открытости рейда) и так как необходимо принять в соображение надобности здешнего края в воинских чинах, материалах для порта и обмундирования, равно и в оружии, и наконец, так как оборона наша противу гораздо превосходнейших сил должна иметь следствием: потерю судов, офицеров, команд и всех запасов, имеемых на транспортах и необходимых для Амурского края, то:
1) Тотчас по получении известия о невозможности пройти к мысу Лазарева за льдами, приступить к выгрузке судов, свезти все, что успеем, на берег – как можно далее от дороги, в лес, оставив на судах артиллерию, команды, необходимое продовольствие и артиллерийские снаряды.
2) Ежели неприятельская эскадра атакует нас в таких силах, какова она была 8, 9 и 10-го мая, то принять сражение и защищаться до последней крайности; и
3) Ежели неприятельская эскадра усилится, то лишь только она будет хорошо обозрена, с фрегата «Аврора» и корвета «Оливуца» свезти на берег с ружьями и боевыми патронами три четверти, а с транспортных судов все команды, за исключением необходимого числа для зажжения последних; затем допустить неприятеля подойти на пушечный выстрел, в момент этот стараться капитанам нанести ему такой вред, какой будет возможен, потом все суда зажечь, причём, если возможно, отвести их на мелководие и остальные команды свести на берег на лёгких гребных судах. (*)
При свозе их забрать все ружья со всеми боевыми патронами».
[* Если бы понадобилось сделать все, что сказано г. Назимовым в его 3 пункте, то, сколько могу судить сам и сколько слышал от других, хорошо знакомых с тогдашними обстоятельствами, – мы встретили бы много затруднений, так как предлагаемое г. Назимовым пришлось бы исполнять под жесточайшим огнем неприятеля.]
Присылая копию с своего мнения, г. Назимов сообщил некоторые подробности о военном совете (**), на котором действительно (как впрочем говорит и г. Романов) решено было драться до последней крайности. [** Члены этого военного совета были: командующий камчатской эскадрой контр-адмирал Завойко, начальник амурской экспедиции контр-адмирал Невельской, командир фрегата «Аврора» капитан 2 ранга Изыльметьев, командир корвета «Оливуца» кап.-лейт. Назимов, командир транспорта «Двина» кап.-лейт. Чихачев и командир транспорта «Иртыш» капит.-лейт. Гаврилов.] Из сведений, доставленных бывшим командиром «Оливуца», видно ясно, что никто никогда не предлагал идти в лиман, несмотря на льды, и наконец приказать или настоять на исполнении какого-нибудь приказания может лишь тот, кто в состоянии принять на себя ответственность за него, а как камчатская эскадра не зависела от амурской экспедиции, то все, что оставалось делать начальнику последней, это или протестовать против решения совета, или представить свое отдельное мнение или принять мнение кого-нибудь из других членов. Г. Невельской, по свидетельству г. Назимова, сделал последнее и был вполне согласен со всем им предложенным. (*). [* Документ г. Назимова я препровождаю в редакцию Морского Сборника.] Надеюсь, что прочтя это, г. Романов убедится, что ошибся, а быть может даже и пожалеет, что составляя статью, столь важную по содержанию, не попользовался более достоверными источниками.
Спасение камчатской эскадры, повторяю еще раз, вполне зависело от прохода льда у мыса Лазарева и потом от решимости выйти из Де-Кастри во что бы ни стало. Много, конечно, помог тут случай, много помогла беспечность Англичан, но для того чтобы уверять, что эскадра успела войти в лиман благодаря только внушению и настойчивости бывшего начальника амурской экспедиции, нужно быть уж слишком пристрастным.
Ошибки и даже противоречия, конечно, могут вкрасться при описании совершенно неизвестных событий, но рассказывая о том, для доказательства чего не приводишь фактов, обыкновенно оставляется место сомнениям и допускаются возражения. Г. Романов думает, по-видимому, иначе и во всех статьях, им написанных, говорит большею частию самым уверительным тоном. Не имея достаточных материалов для разбора статьи «Присоединение Амура к России» во всех подробностях, можно сказать без преувеличения, что лишь только дело касается до действий наших судов на Восточном океане, г. Романов пользовался сведениями без большой разборчивости, так наприм., говоря о попытках для проводки фрегата «Паллада» в Амур, он пишет, что «промер и разузнание фарватеров, сделанные поручиками Моисеевым и Ворониным, подтвердили верность карты пути по лиману в устье Амура и показали, что фрегат «Паллада», совершенно разоруженный, может войти в устье Амура по Сахалинскому и Северному каналам, если только не будет упущено время высоких приливов до половины августа и если проводка пустого фрегата будет облегчена пароходами». Далее, в той же статье на странице 122 (*) [* Журнал «Русское слово» за август 1859 года.], сказано, что «Паллада», совершенно разгрузившись и развооружившись, сидела в воде 18 фут 9 дюйм., из чего, по рассказу г. Романова, следует, что для входа в Амур есть, или по крайней мере были фарватеры с глубиною не менее 19 фут (**); на деле же оказывается, что подобных фарватеров никогда не существовало, и прослужив на «Авроре» во время ее двукратного прохода чрез бары Амурского лимана, потом присутствовав при проводе барка «Пальмето» в Николаевск, я говорю не просто свое мнение или предположение, а положительный факт. [** Полагая необходимым под килем 3 дюйма, для того чтобы судно свободно двигалось; я думаю, что нельзя сказать, чтобы я слишком роскошничал.] «Аврору» тащили в Амур и обратно по южному фарватеру, «Пальмето» по Северному и по Сахалинскому; фрегат сидевший в воде по совершенной разгрузке всего 15 фут 2 дюйм., не мог пройти пространства от мыса Лазарева до входа в реку скорее месяца, и это в самое лучшее и удобное время года. С «Пальмето» провозились несколько недель. При проводке «Авроры» был штабс-капитан Попов, при «Пальмето» сперва тот же поручик Воронин, опись которого подтверждала возможность втащить в Амур «Палладу» (***), и потом капитан-лейтенант Чихачев, долго служивший в амурской экспедиции и, несмотря на свое знание местности, употребивший немало усилий и времени, чтобы довести барк до Николаевского поста. [*** По словам г. Романова.] Наконец, если покажутся недостаточными все вышеприведенные доказательства, стоит лишь обратить внимание на винтовые корветы и клипера, отправленные в Восточный океан в последние годы: все они сидят в воде не более 14 или 15 фут, углубление, в особенности для корветов, столь незначительное, что оно вышло даже в ущерб качеств, требуемых от современного крейсера, качеств, которыми, конечно, не захотели бы жертвовать, если бы глубина на баре Лимана решительно не вынуждала к этому. Теперь мне остается указать еще на одно место в статье «Присоединение Амура к России», где противоречие так явно, что заговорив вообще обо всей статье, пройти его молчанием было бы непростительно. Речь идет все о том же фрегате «Паллада», и именно о причинах – почему он был затоплен в Императорской гавани.
Г. Романов объясняет дело следующим образом: «4-го декабря 1855 года камчатский военный губернатор контр-адмирал Завойко, оставшийся главным начальником в низовье Амура вместо контр-адмирала Невельского, отправил мичмана Разградского в Императорскую гавань для уничтожения фрегата «Паллада» и снятия находившейся там команды. Контр-адмирал Невельской, получив в это время в Кызи, чрез инородцев, донесение г. Кузнецова контр-адмиралу Завойке, писал ему, что в уничтожении фрегата еще не настоит никакой крайности, тем более, что до вскрытия Императорской гавани от льда в мае месяце может еще последовать перемирие, а что нужно только доставить туда продовольствие, что удобно сделать чрез реку Хунгари, и подтвердить г. Кузнецову действовать согласно данным ему инструкциям. Но это предложение контр-адмиралом Завойко принято не было; вследствие чего в исходе декабря мичман Разградский отправился в Константиновский пост чрез реку Хунгари, куда прибыл 17 Января 1856 года, в 16 дней затопили фрегат «Паллада» и, забрав бывшую при нем команду, 23 марта возвратился тем же путем в Мариинский пост». Из объяснения этого выходит, что так как весною действительно заключено перемирие, то фрегат «Паллада» затоплен совершенно напрасно и мог бы быть сохранен, если бы контр-адмирал Завойко принял предложение контр-адмирала Невельского; но к несчастью для г. Романова и к удивлению для читателей, в том же самом рассказе и даже не далее как чрез страницу, следует несколько строк, которые мало того, что не подтверждают возможность спасения фрегата, но еще напротив совершенно разъясняют причины, вынудившие бывшего камчатского губернатора предписать затопить его, а именно: на странице 137 мы читаем: «В этом же году (т. е. в 1856) английский фрегат «Pique», под командою капитана Никольсона, который в прошлое лето ограбил и разорил наше компанейское селение на острове Уруп, в Курильской гряде, после уже заключения перемирия, вошел в Императорскую гавань и, не найдя затопленного фрегата Паллада., сжег здания Константиновского поста, а самую гавань (Императорскую) назвал заливом ‘Барракута’», – и так далее. Если капитан Никольсон решился ограбить и разорить совершенно беззащитное селение, если были сожжены им здания Константиновского поста, ни кем не обитаемые, то неужели он поцеремонился бы зажечь или потопить «Палладу» и не для того ли нам нужно было беречь фрегат, чтобы дать потом случай кричать Англичанам, что они его у нас взяли? Что касается до перемирия, то по-видимому капитан Никольсон вовсе не знал о нем, или наконец если и знал, то имел свои причины умалчивать. В Императорскую гавань неприятель шел главное для отыскания «Паллады», и фраза: «не найдя затопленного фрегата» в рассказе г. Романова вполне убеждает в этом и не оставляет даже тени сомнению в необходимости командировки г. Разградского.
Указав на некоторые недоразумения в упоминаемой здесь статье, я буду очень сожалеть, если непривычка к полемике завела меня за пределы простого опровержения. От своего прямого рассказа я решился отойти для того только, чтобы показать события, которые видел, в том виде, в каком они действительно были, а для этого волей-неволей пришлось заговорить о «Присоединении Амура к России». Вполне понимая значение приамурского края в будущем нашем флоте, выставляя в своих записках постоянно на вид возможность крейсерства в военное время на Восточном океане, надеюсь, меня не обвинят в пристрастии, тем более, что насколько мог, я постоянно старался избегать личностей, и если, оспаривая г. Романова, был вынужден назвать несколько лиц, то вовсе не из желания быть чьим бы то ни было панегиристом, а только для объяснения и выставления истины в таком виде, в каком она должна всегда быть, т. е. без прикрас и преувеличиваний.

Продолжение следует.
Tags: История, Крымская война, Парусные корабли
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments